Выражение замешательства на лице Роджера сменилось крайним изумлением.

— Вы хотите сказать, что ничего не слышали, из-за чего они ссорятся? — поразился он.

— Я же сказал вам, что у меня нет с ними никаких контактов.

Все, что мне было известно, я и в самом деле почерпнул из коротенькой заметки в «Тайме» («Наследники Стрэттона переругались из-за принадлежавшего семье ипподрома») и резкого комментария какого-то журнальчика («В Стрэттон-Парке взялись за длинные ножи»).

— Боюсь, вы очень скоро получите от них весточку, — заметил Роджер. — Часть семьи хочет продать ипподром под строительство города. Вы ведь знаете, ипподром лежит как раз к северо-востоку от Суиндона, в том районе, который наиболее бурно развивается. Город становится промышленным центром. В него стекается уйма фирм. Забурлила новая жизнь, земля, на которой расположен ипподром, дорожает с каждым днем. Уже теперь ваши несколько акций, наверное, стоят больших денег, а в будущем будут стоить куда больше. Поэтому некоторые из Стрэттонов хотят загнать ипподром, не откладывая дела в долгий ящик, другие хотят подождать, но есть и такие, кто не допускает даже мысли расстаться с ипподромом и хотят продолжать на нем скачки, и вот желающие продать, по-моему, с минуту на минуту заявятся к вам. Во всяком случае, в один прекрасный день, и очень скоро, они вспомнят о ваших акциях и втянут вас в драку, хотите вы этого или нет.

Он замолчал, решив, что достаточно ясно изложил суть дела, — я тоже так решил. Было похоже, что мое страстное нежелание втягиваться в какие-либо распри становилось вразрез с «правдой жизни», как называл все житейские беды один из моих сыновей.

— А вы, естественно, — не преминул отметить я, — с теми, кто за сохранение скачек.

— А как же, — не стал скрывать Роджер, — конечно, с ними. Честно говоря, мы надеялись уговорить вас проголосовать своими акциями против продажи.